– Ого!… Вот это да! – кричали зрители.

Какое-то время мнимая обезьяна балансировала на решетке крошечного балкончика, а потом принялась с преувеличенным ожесточением вычесывать из искусственной шкуры воображаемых паразитов.

Между тем процессия продолжала движение. Орангутан сделал вид, что хочет вернуться в клетку, но вместо этого бросился на противоположную сторону улицы. Там он схватился за водосточную трубу и принялся ловко карабкаться по ней, опираясь на кронштейны, которыми она крепилась к стене. Так он добрался до каменного карниза, опоясывающего дом на уровне второго этажа, и, держась за него одной рукой, стал посылать толпе воздушные поцелуи.

Глядя на него, все смеялись.

– Может, попросим его отыскать нашу незнакомку? – предложил Даниель. – У него прекрасный обзор!

Однако конец этой фразы был заглушен звуками фанфар и криками. Сначала они были непонятны, но постепенно становились все более громкими и внятными:

– Шуты!… Шуты идут!

Даже обезьяна, то ли нуждаясь в отдыхе, то ли поняв, что на нее больше не обращают внимания, замерла, сидя на карнизе и повернув голову в ту сторону, откуда приближались, танцуя, необычные персонажи.

Эти мужчины, женщины и дети и в самом деле выглядели странно. Все они были с горбами, в шелковых костюмах с вышитыми на них черными и красными львами – символами Фландрии. На головах их были белые бумажные колпаки, украшенные пучками страусиных перьев высотой в добрый метр, на ногах – позолоченные деревянные сабо. Пояса состояли из скрепленных друг с другом погремушек.

Под громкие звуки духового оркестра, игравшего веселую, но однообразную мелодию, шуты без устали повторяли одни и те же танцевальные движения. При этом они время от времени доставали из висевшей у каждого на руке высокой корзины апельсины и бросали их в толпу.

Сентябрьское солнце уже нежаркими лучами освещало трепещущие страусиные перья, и они казались причудливым лесом, овеваемым легким, ни на минуту не затихающим ветерком.